Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Подборка по античному христианству / Казаков - Христианизация Римской империи.doc
Скачиваний:
79
Добавлен:
03.03.2016
Размер:
2.43 Mб
Скачать

Глава V "революция" феодосия

В христианизации IV века правлению императора Феодосия (379— 395) принадлежит особое место. Если рассматривать, процесс христианизации Римской империи как цельное явление, то Феодосия можно рассматривать как фигуру, осуществившую его завершение. Поэтому, рассматривая мероприятия Константина как своеобразную "революцию", вполне правомерно назвать таким же термином и мероприятия Феодосия, либо, что будет более правильным, рассматривать правление Константина и правление Феодосия как два этапа одного и того же процесса (начальный и завершающий) - обращения Римской империи в христианство и обращения христианства в Римскую империю.

В религиозной политике Феодосия, как и во всем процессе христианизации IV в., отчетливо выделяются 3 основных направления:

1. Политика по отношению к месту христианства среди всех религий империи и, особенно, определение соотношения христианской религии с римским язычеством.

2. Выработка оптимальной модели отношений церкви и государства.

3. Борьба за единство христианства и подавление всех течений, противостоящих этому единству.

Во всех этих направлениях Феодосии действовал очень активно, что позволяет говорить о значимости его роли в завершении христианизации и в формировании христианской Римской империи.

1. Путь Феодосия к христианству, эдикт Cunctos Populos и борьба за единство христианства

Феодосии родился около 346 г. в Испании!. Семья Феодосия относилась к провинциальной аристократии и имела обычные для своего круга связи и влияние среди правящего класса Испании и Галлии (Soz. VII, 2; Theod. V, 5; Paneg. XII, 5, 31). Вероятнее всего, Феодосии должен был получить соответствующее для своей социальной группы образование. Его отец — Флавий Феодосии Старший — был видным военачальником2 императора Валентиниана I и прославился многими военными подвигами в Британии и в Галлии, на Рейне и на Дунае3. Благодаря отцу Феодосии с раннего детства познал военную науку и военную дисциплину, так как отец часто брал его собой на войну. Поэтому уже в 374 г. Феодосий-сьш в возрасте 27 лет получил должность военачальника (Dux) верхней Мезии (Williams & Friell, p. 23). Здесь он нанес несколько поражений варварам, завоевал популярность среди народа и любовь у солдат (Amm. Marc. XXIX, 6, 14-16; Zos. Г/, 16, 6).

Впрочем, обратной стороной его успехов стала зависть со стороны бездарных царедворцев, которые искали повод к устранению и отца, и сына. Такой повод представился вскоре после смерти Валентиниана I. В результате дворцовых интриг Феодосий-отец попал в опалу, подвергся скоропалительному аресту и вскоре был казнен в Карфагене4. Перед смертью, которую он принял с присущим настоящему воину мужественным спокойствием, Феодосии старший принял крещение (Oros. VII, 33). Феодосию-младшему в виде милости было позволено удалиться в Испанию в свое имение и вести там частную жизнь. Успешная карьера молодого полководца неожиданно прервалась, едва достигнув зенита. Впрочем, в данной ситуации под угрозой была не столько карьера, сколько сама жизнь будущего императора5.

Рассматривая начальные этапы биографии Феодосия, нельзя не провести параллели с Константином. Общим у них было раннее знакомство с военным делом и участие в военных походах, также как и привязанность сыновей — Константина и Феодосия к своим отцам — Констанцию Хлору и Флавию Феодосию соответственно. Оба они быстро достигли самостоятельных военных успехов, славы и популярности, но, вместе с тем, их быстрые успехи столь же одинаково вызвали зависть и козни придворных, что привело к фактическому заточению одного — Константина и ссылке другого — Феодосия. Наконец, оба они потеряли отцов в примерно одинаковом возрасте, но с той разницей, что потеря отца имела следствием бегство и провозглашение императором Константиг ι, а потеря отца Феодосией имела следствием его ссылку и полное отстранение от дел.

О Феодосии вспомнили в момент наивысшей опасности для империи, когда ее постигла Адрианопольская катастрофа и когда сам он уже почти привык к жизни провинциального аристократа (Williams & Friell, p. 25): он был вызван Грацианом из Испании и 19 января 379 г. в Сирмиуме торжественно провозглашен императором. В управление ему были даны восточные провинции Римской империи, а также на него было возложено ведение войны с готами. Новый император принял энергичные меры по укреплению армии, объявил новый набор в нее всех боеспособных мужчин, кроме слуг и рабов, и уже в том же 379 г. сумел нанести ряд поражений варварам во Фракии и Мезии (A. Viet. Epit. XLVII, 3). Грациан же, положившись на Феодосия на востоке и опасаясь за судьбу своей части империи, отвел свои войска на запад.

Нам мало известно об образовании Феодосия, его воспитании и формировании его мировоззрения. Испания относилась к тем регионам Римской империи, в которых христианство рано и быстро распространялось. Семья Феодосия, вероятно, была христианской6, причем никейской ориентации (Williams & Friell. P. 23), и имела множество знакомых и друзей среди епископов (Matthews, 1975. Р. 111). Ввиду отсутствия подробной биографии Феодосия7, мы ничего не знаем о его матери и ее влиянии на склонность императора к христианству. Впрочем, исходя из молчания христианских авторов на этот счет, можно полагать, что мать Феодосия не сыграла в этом отношении той же роли, как Елена для Константина. Однако факт крещения Феодосия Старшего явно свидетельствует в пользу того, что к моменту прихода на престол Феодосий-сын имел определенную склонность к христианству. Впрочем, его окончательный выбор в пользу этой религии был сделан в силу той же причины, что и выбор Константина, но с той разницей, что у Феодосия этот выбор пришелся на самое начало его правления.

В середине января 380 г. императора Феодосия, успешно боровшегося с готами, настигла тяжелая болезнь, когда он находился в Фессалониках — городе, которому суждено было сыграть огромную роль в его христианской жизни и тогда, и десять лет спустя. Как это часто бывало в те времена и, возможно, следуя примеру Константина и своего собственного отца, Феодосии вверил свою судьбу богу и решил принять крещение прежде, чем силы окончательно покинут его. К счастью для будущих судеб христианства и никейства, поблизости от императора оказался епископ Асхолий, которого Амвросий Медиоланский называл "оплотом веры и святости". От этого Асхолия Феодосии и принял таинство крещения8 и оказался первым на востоке императором никейского вероисповедания9.

Интересно, что Феодорит ничего не пишет о факте крещения Феодосия в связи с болезнью, но приводит эпизод, явно направленный на уже распространенную к тому времени легенду о видении Константина. Правда, переработка этой легенды применительно к Феодосию звучит не столь убедительно, романтично и красиво. Феодорит передает, что после первых сражений с варварами, когда его призвал на помощь Грациан, еще до провозглашения императором, Феодосию приснился сон, будто предстоятель Антиохийской церкви Мелетий возложил на него царскую порфиру, а всего через несколько дней после этого Грациан действительно возвел его в царское достоинство (Theod. V, 6). На последовавшем вскоре после этого Константинопольском соборе, когда собралось около 150-ти епископов, "Феодосии объявил, чтобы не говорили, кто между ними Мелетий: он хотел сам, припоминая свой сон, узнать этого мужа. И действительно, лишь только весь сонм епископов вошел в царские палаты, Феодосии, оставив всех прочих, прямо подошел к великому Мелетию и, как любящий отца сын, сначала долго наслаждался его лицезрением, потом обнял его и начал целовать ему очи, уста, грудь, голову и короновавшую его правую руку. При этом царь рассказал ему свой сон"10 (Theod. V, 6). Очевидно, что такая трактовка сна Феодосия имела под собой идею единения императора с церковью и ее лидерами. То есть, если легенда о сне Константина поворачивала императора к христианству, то легенда о сне Феодосия обращала его к церкви, уже значительно укрепившей свои позиции в Римской империи за немногим более полувека.

Стоит упомянуть и еще об одном эпизоде, сообщаемом церковными историками11 и подвигнувшем Феодосия к никейской вере. Когда старший сын императора Аркадий в 383 г. был провозглашен августом и соправителем, во дворце был устроен торжественный прием, во время которого подданные должны были изъявить покорность и преданность восседавшим на троне монархам. Во время церемонии епископ небольшого города Икония Амфилохий отдал должные почести Феодосию, а с Аркадием обошелся так же фамильярно, как это было принято в обращении с простолюдинами. Феодосии посчитал себя оскорбленным таким неподобающим отношением к его царственному сыну и приказал немедленно выгнать дерзкого епископа. Когда стража уже схватила его, он успел выкрикнуть, осуществляя ранее задуманный план: "Таково, император, обхождение, предназначенное Царем Небесным для тех нечестивых людей, которые поклоняются Отцу, но не хотят признавать такого же величия в его Божественном Сыне". Феодосии, по словам историков, сразу понял антиарианский смысл дерзкого поступка Амфилохия, по-христиански обнял его, и с тех пор не забывал этого урока12 (Soz. VII, 6; Theod. V, 16). Этот эпизод достаточно ясно показывает, что Феодосии, так же как и Константин, не был искушенным в вопросах догматики и, принимая сторону никейских ортодоксов, руководствовался в первую очередь политическими соображениями.

Не вызывает сомнения, что конечной целью религиозной политики Феодосия, как и у его предшественников, было достижение политического единства Римской империи. Религиозные разногласия, которые проявлялись не только в академических и бытовых спорах и дискуссиях, но, порой, и в открытых вооруженных и кровавых столкновениях, нередко в IV в. были орудием политической борьбы и препятствием для внутреннего мира (Чернявский, с. 160), столь необходимого, как уже подчеркивалось, в условиях растущей внешней опасности. Религиозный мир, а с ним и внутренняя политическая стабильность, мог быть обеспечен поддержкой той веры, которая вызывала симпатии большинства населения, к которой склонялись высшие социальные слои Римской империи, которая была наиболее перспективной в политическом отношении, которая, наконец, имела позитивный политический опыт в прошлом. Эта вера должна была устраивать самого правителя и не противоречить его внутренним убеждениям, но при этом она должна была выставить его человеком бескорыстно религиозным в глазах современников (Чернявский, с. 172).

Обратиться к язычеству Феодосии не мог. Опыт Диоклетиана и Юлиана был достаточно красноречивым и показательным, чтобы идти явно бесперспективным путем. Тем более что к началу 380-х годов общий баланс империи складывался явно не в пользу древней религии. И если это почувствовал Грациан, то и Феодосии, превосходящий его опытом, должен был ощущать это не менее отчетливо. В отношении христианства принять решение было гораздо сложнее.

Арианская его ветвь изобиловала и положительным, и отрицательным политическим опытом, причем именно эта вера еще была преобладающей (или почти преобладающей) к концу 370-х гг. на Востоке, который Феодосии принял под свое начало. Эту веру принял Константин, этой веры придерживались все предшественники Феодосия в восточной части римского мира, наконец, именно эту веру приняли варвары, с которыми предстояло бороться не только на полях сражений, но и путем дипломатии и переговоров, в том числе и с участием священников. Но этой веры придерживался и Валент, на которого возлагалась ответственность за Адрианопольскую катастрофу и арианская приверженность которого совсем не помогла ему ее избежать и договориться с варварами - своими собратьями по вере. Кроме того, варвары рассматривались как враги Рима, с ними многие ассоциировали все беды империи, и принятие империей арианства могло означать в тот момент едва ли не капитуляцию перед варварской угрозой. В то же время призвавший Феодосия к власти Грациан придерживался никейского вероисповедания, внушаемого ему Амвросием Медиоланским, поэтому с точки зрения политической в этом отношении никейство было предпочтительнее. Следует иметь в виду и то, что, исходя из скудных данных источников, семья Феодосия тоже придерживалась никейского символа13, поэтому склонность императора к этой ветви христианства вполне соответствовала его внутренним побуждениям, хотя политические мотивы, несомненно, превалировали.

Таким образом, становится понятным, почему вскоре после крещения в 380 г.14 Феодосии издает свой знаменитый эдикт Cunctos populos. В нем император повелевает всем народам, находящимся под его властью, исповедовать никейскую веру, принятую на I Вселенском соборе15: "Последователям этого учения, — говорится в эдикте, — мы повелеваем именоваться православными христианами, остальных же присуждаем нести бесславие еретического учения, собраниям же их не приписываем имени церквей. Кроме приговора божественного правосудия, они должны будут понести строгие наказания, каким заблагорассудит подвергнуть их наша власть, руководимая небесной мудростью" (CTh XVI, 1,2).

Этот эдикт был грозным предостережением всем, кто не придерживался никейского догмата. Феодосии, признав, как это явствует из его последующей политики, никейскую веру за безусловную истину, поставил своей целью при помощи государственных мер добиться религиозного единства в Римской империи, и этот эдикт ясно обозначил начало новой политики. Он оказался столь же значимым в "революции" Феодосия, как Миланский эдикт в "революции" Константина16. Но, в отличие от Миланского эдикта, который только заключал союз с христианством и создавал возможности для его развития вместе с остальными религиями, эдикт Cunctos populos воспроизводит почти в полном виде Никейский символ веры, то есть религиозной доктрине, санкционированной негосударственной организацией, была придана сила и форма закона, санкционированного государственной властью. Это был беспрецедентный случай для римского права, что позволяет толковать и понимать этот закон не просто как союз государства и христианства, но придание христианству в его никейской разновидности официального и исключительного статуса. Эдикт трактует христианство не столько как равноправного союзника государства, сколько как один из государственных институтов, на который теперь возлагались особые, специфические функции17.

Однако следует отметить, что провозглашенное в эдикте отношение государства ко всем религиям и культам Римской империи стало реали-зовываться не сразу. Прежде всего, определенную осторожность и сдержанность Феодосии проявил по отношению к язычеству. Хотя в мае 381 г. он издал эдикт против отступников, согласно которому лица, перешедшие из христианства в язычество, частично лишались гражданских прав (CTh XVI, 7, I)18, а к концу того же года были запрещены жертвоприношения, соединенные с гаданиями (CTh XVI, 7, I)19. Однако уже в 382 г. Феодосии разрешил открыть языческий храм в Эдессе как художественный памятник (CTh XVI, 10, 8; Болотов, т. III, с. 91; King, p. 7220). Статуи языческих богов не должны были, по его мнению, оскорблять христиан, так как они представляли собой произведения искусства, а не идолов (Williams & Friell, p. 57). В отношении ересей, причем не только арианской, но также фотинианской и евномйанской, специальный эдикт был издан еще до Константинопольского собора 381 г. (CTh XVI, 5, 6).

Совершив в конце 380 г. триумфальный въезд в Константинополь, Феодосии стал думать о проведении церковного собора, который, по его замыслу, должен был положить конец разногласиям в церквах восточной части империи в соответствии с эдиктом Cunctos Populos. Весной 381 г. в Константинополе по повелению императора собралось 150 епископов и состоялся собор, которому суждено было войти в историю в качестве Второго Вселенского21, хотя западные на нем не присутствовали и даже не знали о нем22.

Вначале собор решал вопросы о замещении церковных кафедр, в частности, вместо добровольно ушедшего в отставку Григория Назианзина на Константинопольскую кафедру был избран Нектарий (PLREI, 621), происходивший из знатного сенаторского рода и бывший тогда претором, человек преклонных лет и, по свидетельству церковных историков, самой честной жизни. Затем, после решения организационных вопросов, отцы приступили к дискуссии о вере, которая завершилась подтверждением никейского символа, расширенного толкованием божественности Святого Духа. Именно этот символ и стал основой Православия.

Особым постановлением собора были преданы анафеме ереси, особенно арианская, а также ереси Аполлония и Македония. Собор изложил несколько частных правил — канонов, относящихся к управлению церкви. В ряду этих канонов было правило, дающее одно из первых официальных определений ереси: "Еретиками же мы называем тех, которые издавна отчуждены от церкви, и тех, которые показывают вид, будто исповедуют истинную веру, однако же, отделились и составляют свои собрания против наших правильно поставленных епископов"... (Канон 6).

Наконец, собор внес ясность в вопрос о церковной юрисдикции относительно административных границ диоцезов и постановил считать Константинопольский Церковный престол вторым после Римского, что вызвало вскоре протест как со стороны самого Рима, так и Александрии (Williams & Friell. P. 55).

Император Феодосии непосредственно на соборе не присутствовал, но внимательно следил за его ходом и после его окончания постановил, чтобы все епископы, отступающие от константинопольского символа, лишены были епископства и не только не были переводимы в другие места, но чтобы удаляемы были от церквей, от городских стен, от сообществ людей.

В 382 или 383 г. Феодосии созвал в Константинополе "собор всех ересей", повелев собраться на него епископам независимо от веры или принадлежности к какой-либо секте. На этом соборе император заставил всех ересиархов представить ему письменное изложение их учений и мыслей о вере. Приняв от каждого такое изложение, Феодосии одобрил ортодоксальное, а остальные разорвал (Soc. V, 10). Тем самым Феодосии еще раз продемонстрировал свою личную приверженность Никейскому символу и свое желание привести церковь к единству. Такая недвусмысленная позиция императора явно не оставляла представителям различных религиозных течений никаких надежд, и они, по выражению Сократа, удалились с этого собрания "в скорби и унынии" (Soc. V, 10).

Таким образом, Феодосии с самого начала своего правления возвел охрану никейского вероучения и борьбу с отклонениями от него в ранг государственной политики. За время своего правления он издал в общей сложности 17 законов против ересей, неуклонно контролировал ход церковных соборов и назначения на важнейшие кафедры. Борьба с инакомыслием, даже в рамках одной религии, становится с этих пор важнейшей функцией государства, и ереси начинают теперь рассматриваться как государственные преступления. Благодаря этой жесткой и неуклонно проводимой политике уже в начале 380-х годов на востоке не только были загнаны фактически в подполье многочисленные ереси, но и силой государства был обеспечен безусловный приоритет сторонников никейского символа веры.

При этом противники официально признанной государством разновидности христианства подвергались преследованиям и гонениям: их церкви конфисковывались, их собрания разгонялись, их лидеры отправлялись в ссылки. Так, справедливо отмечал А. Карташев, власть вернулась к религиозному принуждению старой языческой империи. И хотя гонение на ариан и македониан, санкционированное Феодосием, не было их тотальным истреблением, несомненно, с их стороны встречалось сопротивление, вплоть до физического (Карташев. С. 143—144).

На западе последняя крупная вспышка борьбы с арианством связана с событиями вокруг базилики в Медиолане и противостоянием двора Валентиниана II и его матери Юстины с епископом Медиолана Амвросием в 385—386 гг. Победителем в этом конфликте вышел Амвросий, что ознаменовало победу никейского символа и на западе. После этого лидеры западного арианства предприняли последнюю попытку получить возможность свободного отправления богослужения в 387 г., когда Димофил, Ульфила, Палладий и Авксентий обратились к Феодосию с просьбой созвать новый вселенский собор. Феодосии вначале согласился, и ариане уже начали собираться в Константинополь, однако Нектарий и другие православные восточные епископы сумели убедить императора отказаться от ранее принятого решения и отменить собор. Во время похода на Максима Феодосии издал закон, запрещавший собрания ариан, отправление культа и публичные рассуждения о вере (СТп XVI, 5, 15), а 8 августа 388 г. объявил указом, что от него не выходило закона в пользу омиев, которые продолжали ссылаться на закон 366 г. (Самуилов. С. 114-115).

В 388 г. в Константинополе умер Ульфила, а вскоре после него, в том же году, Димофил. С 388 г. в источниках не упоминается Юсти-на, которая, вероятно, умерла в изгнании и больше не возвращалась в Италию. Авксентий и другие арианские лидеры, очевидно, удалились к готам (Самуилов, с. 115).

В произведениях ортодоксальных христианских авторов конца 80— 90-х гг. еще встречаются ссылки на арианство, но они уже большей частью относятся к прошлому и не содержат столь острой, как ранее, полемики. Последним напоминанием об арианстве на западе послужил закон Валентиниана II от 10 марта 388 г., согласно которому еретики изгонялись из городов и их богослужебные собрания запрещались под страхом наказания (СТп XVI, 5, 14). В законодательстве Феодосия таким последним актом явились законы от 394 г.: по одному из них еретики лишались права назначать и утверждать епископов (СТп XVI, 5, 22 от 15 апреля), другой закон запрещал еретикам "учить или обучаться нечестивой вере" (СТп XVI, 2, 24 от 9 июля).

Таким образом, церковь была приведена к единству, причем не только на востоке, но и на западе. Несомненно, что единство было обеспечено силой государства, твердо и неуклонно проводимой Феодосием религиозной политикой, которая основывалась не только на его личных пристрастиях, но и на трезвой оценке общей религиозной ситуации в Римской империи и ее перспектив. Феодосии ставил своей целью "спасти от разделения государство через церковь, а церковь через государство" (Чернявский. С. 178). Наряду с этим, это единство также было достигнуто благодаря активной деятельности последовательных никейцев — лидеров ортодоксального направления, сплотившихся вокруг покровительствовавшей им императорской власти.

Обретение церковью единства при поддержке государства имело не менее важное значение в разгар христианизации, чем Миланский эдикт в ее начале. И в этом отношении "революция" Феодосия оказалась более значимой для последующих судеб христианства, чем "революция" Константина.

Но не только проблема церковного единства была в центре внимания Феодосия, хотя именно ей он уделил внимание с самого начала своего правления, и, соответственно ее решение в основном уложилось в десятилетие его целенаправленной деятельности. Действуя в союзе с частью христианского мира, ориентирующейся на никейский символ, Феодосии, тем не менее, не мог не замечать, что за полвека христианизации Римской империи сильно изменилась не только общая религиозная ситуация, но и сама церковь. Несмотря на все раздоры, церковь за это время усилилась и окрепла, в то время как государство всё более ослаблялось под давлением внутренних и внешних обстоятельств. Поэтому вопрос об отношениях церкви и государства к концу 380-х годов по мере обретения церковного единства стал приобретать всё большую остроту.