![](/user_photo/2706_HbeT2.jpg)
- •Из французского «Романа о Лисе» (XII в.)
- •Из «Песни о Роланде» (XII в) о рыцарском иоединке между Карлом Великим и арабским эмиром
- •4. Найдите в сказочном описании поединка Карла Великого и эмира признаки того, что поэма сочинена в эпоху Крестовых походов.
- •5. Какие условия мира предлагают друг другу император и эмир и почему эти условия не устраивают каждую из сторон?
- •Из «Песен о Гильоме Оранжеком» (XII в.) о ссоре между вассалом и сеньором
- •6. Чем объясняется дерзость, с как ведет себя граф Гильом в королевском дворце?
- •7. Почему Гильом не стесняется признаться, что он мог «двинуть и на Францию войска»? Почему он не принял явно выгодного предложения Гефье Сполетского?
Прочитайте приведенный отрывок из французского «Романа о лисе», и ответьте на вопрос, к какой социальной группе автор относит Лиса и Ворона? Аргументируйте ваш ответ.
Из французского «Романа о Лисе» (XII в.)
Меж тем и воронуТьеслину
Невмоготу, не ел с утра,
И отдохнуть давно пора.
Нуждою выгнанный из бора,
Домчался вмиг он до забора,
Хоть тени и страшась любой,
Но броситься готовый в бой
Глядит, сыры на солнцепеке
Лежат; уж на исходе сроки
Стеречь поручено,— в дому
И не выходит почему-то
Что ж, подходящая минута:
Во двор бросается Тьеслин,
Оттаскивает сыр один —
Но, выбежав ему вдогонку,
Старуха камни и щебенку
Давай швырять, вопя:«Эй, сир,
Немедленно верните сыр!».
Видать, рехнулась сторожиха.
Тьеслин ей: «Тихо, бабка, тихо!
Неважно, прав иль виноват,
Я сыр не понесу назад.
Вора приманивает щелка
Пастух беспечный кормит волка.
Тем, что остались, нужен страж —
А этот сыр уже не ваш.
Тряхнул я славно бороденкой,
Работою доволен тонкой,
В налете был немалый риск —
Поймав, вы мне вчинили б иск.
Какой он желтый и пахучий!
Вы не могли мне сделать лучший
Подарок. Съем его в гнезде:
Поджарю, вымочив в воде
Сперва. Желаю вам того же.
Лечу, мне мешкать здесь негоже».
И полетел, от счастья шал,
Как раз туда, где Лис лежал.
Облюбовали бук бароны,
Тот — корни, этот — гушу кроны,
Но разве справедлив удел,
Чтоб этот ел, а тот глядел?
Тьеслина клюв с размаху всажен
В глубь сыра, хоть еще он влажен, —
И первому конец ломтю.
Вот так-то, бабушка, тю-тю,
Не углядели: круг ваш сырный
Хорош — и мягкий он, и жирный.
Вновь рубанул с плеча, и вниз,
Туда, где спал вполглаза Лис,
Упала маленькая крошка.
А так как дремлет Лис сторожко,
Вмиг поднял морду: что к чему
Не надо объяснять ему.
Чтобы ясна была картина
Вполне, вскочил он и
Тьеслина Узрел: да это ж куманек
Его — и сыр, гляди, меж ног.
Кум,— радостно вскричал, — не вы ли
Визитом мой приют почтили?
Вы! Узнаю черты лица!
Мир праху вашего отца,
Что мог и в терцу петь и в кварту
Певцов во Франции — Ругарту,
Как сам он хвастал, равных нет.
И вы, я помню, с детских лет
Учились пению прилежно.
Все так же ли поете нежно?
Могли ли ретроенку( Ретроенка — жанр средневековой песенной лирики.) спеть?
Расставлена искусно сеть:
Раскрылся клюв — грубее крика
Не слышал Лис. «Что за музыка! —
Воскликнул. — Голос ваш окреп.
Но эту вещь хотелось мне б
Услышать спетой выше тоном».
Тьеслину, как и всем воронам,
Дай только петь: взвопил артист.
Сколь мощен голос, столь и чист, —
Лис молвит. — То-то всем утеха!
Чтоб пущего достичь успеха,
Не ешьте больше ни ореха.
Ну, в третий раз — и без огреха!
С усердьем свой пропел мотив
Певун — аж когти распустив,—
Забыл, что держит сыр, растяпа.
Пред Лисом сыр упал, но лапа
Не шевельнулась у плута —
Мешает делу суета.
Желанье жгучее он гонит,
Хитро задумав, что не тронет
Закуски лакомой, пока
Не схватит также куманька.
Как будто сыр и не был сброшен,
Отходит в сторону, взъерошен,
Невесел, слаб, на лапу хром:
Мол, если и не перелом
Бедра, то очевидно — рана
Не зажила после капкана.
И все Тьеслину напоказ. —
Бог от беды меня не спас, —
Лис хнычет. —
Сколько ни мудри я,
Мук не избегнуть.
О Мария Святая!
Столь тяжелый дух
От сыра, словно он протух.
Не то, что быть не может съеден,
Для ран сам запах этот вреден.
Врач наложил на сыр запрет —
И вот, желанья даже нет.
Тьеслин, меня б вы одолжили,
Спустившись и от этой гнили
Избавив. Я вас затрудню
Лишь потому, что в западню
Попал на днях, — а не стряслось бы
Беды, стыдился б, верьте, просьбы
Такой чтоб кость бедра срослась,
Лежать я должен.
Буду мазь Втирать и пластырь класть на рану,
Покуда на ноги не встану.
И тем, как жался он внизу,
И тем, что подпустил слезу,
Лукавцу удалось подвигнуть
Глупца на то, чтоб наземь спрыгнуть.
Но, помня, что исподтишка
Лис нападает, дать стречка
Готов Тьеслин, поодаль стоя.
Лис наседает: «Что такое?
Боитесь, кто-нибудь вас съест?»
Плут делает призывный жест
И смотрит. Забывает ворон
В минуту эту, сколь хитер он.
Коварный следует прыжок,
Однако Лиса сносит вбок, —
Дичь фьють из челюстей: в гарнире
Лишь перья, да и тех четыре.
Рад, что отделался легко,
Тьеслин; уселся высоко
В ветвях — хрипит, считая раны:
Как — без опаски, без охраны —
Решился к рыжему льстецу
Спуститься я! Внушив доверье
К себе, мерзавец вырвал перья
Мне из хвоста и из крыла,
Геена бы его взяла!
Клянусь, что о себе злодею
Напомнить я еще сумею!
Безмерно огорчен Тьеслин,
Лис в объяснение причин
И вдался бы, да тот не склонен
К беседе — сыр им проворонен.
Круг этот, ладно, — буркнул,— ваш,
Но больше вам подобных краж
Не совершить. А я-то речи
Поверил, дурень, об увечье.
И долго он еше ворчал.
Однако Лис не отвечал,
Утешиться готовясь пиром;
Да только не наесться сыром
Грошовым — на один лишь зуб:
Хоть несколько таких ему б.
Но, съев, признал, что объеденье
И что ни разу от рождения
Не ел столь вкусного нигде,
А он уж знает толк в еде.
Ждать больше нечего, к тому же
И ране, кажется, не хуже,
И если так, то Лис отнюдь
Не против вновь пуститься в путь.
Можно ли предположить, какому сословию принадлежал, поэт, обработавший сюжет о Лисе и Тьеслине для своей поэмы?
Всевозможная нечисть часто упоминается в сказках — одном из самых распространенных видов устного народного творчества (фольклора). Помимо сказок в деревнях звучали многочисленные песни (праздничные, обрядовые, трудовые), сказки, поговорки. Наверное, знали крестьяне и героические песни. Во многих рассказах действовали животные, в поведении которых легко угадывались человеческие черты. По всей Европе пересказывали истории о хитром лисе Ренане, глупом волке Изенгрине и могучем, капризном, но порой простоватом царе зверей — льве Нобле. В XII в. эти истории свели вместе и переложили на стихи, получилась обширная лоэма — «Роман о Лисе».
Уставшие от трудов крестьяне любили рассказывать друг другу всевозможные байки о сказочной стране, где работать никому не надо, можно бездельничать хоть целый день, наслаждаясь при этом всем, что только пожелаешь, и прежде всего едой. Эту страну, где текут молочные реки в кисельных берегах, в Италии называли Кукканья, в Англии — Кокейн, во Франции — Кокань, в Германии — Шлараффия.
Помимо мечты о беззаботной стране бездельников дошли до нас и жалобы крестьян на тяжкую долю («Господи! Почему Ты создал нас такими, что у нас нет никакого имущества?») и несправедливости, чинимые сеньорами. В крестьянском фольклоре к богатым отношение настороженное. Излюбленный герой западноевропейских сказок — бедняк, оказывающийся справедливее и добрее злых богатеев.
Повсюду в Европе любили рассказывать и о не очень дальних родственниках нашего русского Иванушки-дурачка: Жане Дураке — во Франции, Глупом Гансе — в Германии, Большом Дураке — в Англии.
Тоска о справедливости на этом свете звучит в сказаниях о благородных разбойниках, защищающих бедняков и обездоленных. Самый знаменитый цикл баллад на эту тему сложился в Англии. В них воспеваются подвиги славного разбойника, непревзойденного стрелка из лука, веселого и удачливого хозяина Шервудского леса Робина Гуда. Если верить балладам, Робин Гуд жил во времена Ричарда Львиное Сердце. Робин был англосаксом и вместе со своими друзьями боролся против захватчиков — нормандских рыцарей и баронов. Именно к их числу относился главный враг Робина — шериф Ноттингемский. Но сами баллады, очевидно, сложились спустя несколько веков после того, как умерли последние из современников короля-крестоносца Ричарда Львиное Сердце...
Объясните, кому принадлежала деревня, если рыцарь получал ее в феод от барона, а тот в свою очередь от своего сеньора — графа, граф — от герцога, а герцог — от короля?
Крестьяне работали на своих хозяев, которыми могли быть светские сеньоры, церковь (отдельные монастыри, приходские церкви, епископы) и сам король. Всех этих крупных земельных собственников, живущих в конечном счете благодаря труду зависимых крестьян, историки объединяют одним понятием — феодалы. Условно говоря, все население средневековой Европы до тех пор, пока не окрепли города, можно разделить на две очень неравные части. Огромное большинство составляли крестьяне, а от 2 до 5% придется на всех феодалов. Нам уже понятно, что феодалы вовсе не были слоем, только высасывающим из крестьян последние соки. И те и другие были необходимы средневековому обществу.
Феодалы занимали в средневековом обществе господствующее положение, поэтому и весь строй жизни той поры нередко называют феодализмом. Соответственно, говорят о феодальных государствах, феодальной культуре, феодальной Европе...
Само слово «феодалы» как бы подсказывает, что помимо церковников его важнейшую часть составляли воины, получавшие за свою службу земельные владения с зависимыми крестьянами, т. е. известные уже нам феоды. Именно об этой главной части господствующего слоя средневековой Европы и пойдет дальнейший рассказ.
Как известно, в церкви существовала строгая иерархия, т. е. как бы пирамида должностей. В самом низу такой пирамиды — десятки и сотни тысяч приходских священников и монахов, а на вершине — римский папа. Похожая иерархия существовала и среди светских феодалов. На самом верху стоял король. Он считался верховным собственником всей земли в государстве. Свою власть король получил от самого Бога через обряд помазания и коронации. Верных своих соратников король мог наградить обширными владениями. Но это не подарок. Получивший от короля феод становился его вассалом. Главная обязанность любого вассала — верой и правдой, делом и советом служить своему сюзерену, или сеньору («старшему»). Получая от сеньора феод, вассал приносил ему клятву верности. В некоторых странах вассал обязан был стать перед сеньором на колени, вложить руки ему в ладони, выразив этим свою преданность, и затем получить от него какой-нибудь предмет, например знамя, жезл или перчатку, в знак приобретения феода.
Каждый из вассалов короля тоже передавал часть владений своим людям рангом пониже. Они становились вассалами по отношению к нему, а он — их сеньором. Ступенью ниже все повторялось снова. Таким образом, получалось подобие лестницы, где почти каждый мог быть и вассалом и сеньором одновременно. Сеньором всех был король, но и он считался вассалом Бога. (Бывало так, что некоторые короли признавали себя вассалами римского папы.) Прямыми вассалами короля чаще всего были герцоги, вассалами герцогов — маркизы, вассалами маркизов — графы. Графы были сеньорами баронов, а у тех в качестве вассалов служили обычные рыцари. Рыцарей чаще всего в походе сопровождали оруженосцы — юноши из семей рыцарей, но сами еще не получившие рыцарского звания.
Картина усложнялась, если какой-нибудь граф получал дополнительный феод прямо от короля или от епископа, или же от соседнего графа. Дело порой так запутывалось, что трудно было понять, кто же чей вассал.
В некоторых странах, например Германии, считалось, что все, кто стоит на ступенях этой «феодальной лестницы», обязаны повиноваться королю. В других странах, прежде всего во Франции, действовало правило: вассал моего вассала — не мой вассал. Это означало, что какой-нибудь граф не будет выполнять волю своего верховного сеньора — короля, если она противоречит желанию непосредственного сеньора графа — маркиза или же герцога. Так что в этом случае король мог иметь дело напрямую только с герцогами. Но если граф когда-то получил землю и от короля, то ему приходилось выбирать, кого из двух (или нескольких) своих сюзеренов ему поддерживать.
Стоило начаться войне, как вассалы по призыву сеньора начинали собираться под его знамя. Собрав вассалов, сеньор отправлялся уже к своему сеньору, чтобы выполнять его приказы. Таким образом, феодальная армия состояла, как правило, из отдельных отрядов крупных феодалов. Твердого единоначалия не было — в лучшем случае важные решения принимались на военном совете в присутствии короля и всех главных сеньоров. В худшем — каждый отряд действовал на свой страх и риск, слушаясь лишь повелений «своего» графа или герцога.
То же самое и в мирных делах. Некоторые вассалы были побогаче собственных сеньоров, в том числе и короля. К нему они относились с почтением, но не более того. Никакая клятва верности не мешала гордым графам и герцогам даже поднять мятеж против своего короля, если вдруг они чувствовали с его стороны угрозу своим правам. Отнять же у неверного вассала его феод было вовсе не так просто. В конечном счете все решало соотношение сил. Если сеньор был могуч, то вассалы перед ним трепетали. Если же сеньор был слаб, то в его владениях царила смута: вассалы нападали друг на друга, на соседей, на владения своего сеньора, грабили чужих крестьян, случалось, разоряли и церкви. Бесконечные мятежи, междуусобицы были обычным делом во времена феодальной раздробленности. От ссор господ между собой, естественно, больше всех страдали крестьяне. У них не было укрепленных замков, где они могли бы укрыться при нападении...
Ограничить размах междоусобий стремилась церковь. С конца X в. она настойчиво призывала к «Божиему миру» или к «Божиему перемирию» и объявляла тяжким грехом нападение, совершенное, например, в крупные христианские праздники или же накануне их. Временем «Божиего мира» считались порой сочельник и пост. Иногда в течение каждой недели дни с вечера субботы (а подчас с вечера среды) и до утра понедельника провозглашались «мирными». Нарушителям «Божиего мира» грозило церковное наказание. Церковь объявляла греховным и в другие дни нападение на безоружных паломников, священников, крестьян, женщин. Беглеца, укрывшегося от преследователей в храме, нельзя было ни убивать, ни подвергать насилию. Нарушивший это право убежища оскорблял и Бога, и церковь. Путник мог спастись и у ближайшего придорожного креста. Такие кресты до сих пор можно увидеть во многих католических странах.
Впоследствии ограничения военных действий стали вводиться королевскими указами. Да и сами феодалы начали договариваться между собой: как бы ни ссорились, нельзя трогать ни церквей, ни пахаря на поле, ни мельницу во владениях друг друга. Постепенно складывался набор «правил войны», который стал частью своеобразного «кодекса рыцарского поведения».